Ю.Б.
Харитон, "Особое выступление в память Роберта Оппенгеймера" |
Я
признателен Мемориальному комитету Роберта Оппенгеймера за приглашение сказать
несколько слов в его память и поделиться с его американскими коллегами и "наследниками"
воспоминаниями об атомном проекте, который возник и был реализован в СССР со сдвигом
в четыре года по отношению к Соединенным Штатам Америки.
К
сожалению, мне известно не очень многое о личности Роберта Оппенгеймера, но то,
что известно, заставляет меня относиться к нему с глубоким уважением. Читая о
его жизни, я обратил внимание на несколько забавных совпадений в наших биографиях.
Юлиус Роберт Оппенгеймер (его первое имя совпадает с моим первым) родился в том
же 1904 году, что и я. Его мать, как и моя, имела отношение к искусству и, по-видимому,
привила ему интерес к музыке, живописи и поэзии. В 1926 году Оппенгеймер ненадолго
оказался в Кембридже в лаборатории Резерфорда, где я работал с 1926 по 1928 год.
К сожалению, я не запомнил его. Думаю, что на этом можно прервать список совпадений
и вернуться к теме моего выступления.
Мне кажется,
что начать я должен с нескольких, теперь уже исторических, обстоятельств, поясняющих
род моих интересов и занятий еще со времен 20-30-х годов.
После
двухлетней стажировки в Кембридже под руководством Резерфорда и Чадвика я работал
до второй мировой войны в Санкт-Петербурге, тогдашнем Ленинграде, в Институте
профессора Абрама Иоффе, в лаборатории будущего нобелевского лауреата Николая
Семенова. После появления в 1938 году известных статей Гана и Штрассмана, в 1939-1940
годах - Мейтнер и Фриша мы вместе с блестящим физиком Яковом Зельдовичем, тогда
двадцатипятилетним юношей, рассчитали цепную реакцию деления ядер урана и опубликовали
результаты наших исследований в 1939 и 1940 годах. Во время войны я занимался
разработкой боевых взрывчатых веществ. А в 1943 году был приглашен профессором
Игорем Курчатовым, которого хорошо знал по петербургскому институту, участвовать
в атомном проекте, руководителем которого в то время был назначен Курчатов.
В ходе этой работы я был назначен главным конструктором
проектируемого изделия; в дальнейшем, после первых испытаний советских атомных
бомб, в течение многих лет был научным руководителем "нашего Лос-Аламоса" - Института
экспериментальной физики в закрытом городе Арзамасе-16, где продолжаю работать
и сейчас.
Судя по тому, что мне известно из литературы
и свидетельств коллег, побывавших у вас, есть нечто общее в закрытых городах,
где проектировалось и было впервые изготовлено американское, а затем советское
атомное оружие, хотя, разумеется, такие параллели возможны не без поправок на
географию и различия в экономическом и тем более политическом строе - особенно
в годы холодной войны.
У нас не водятся койоты, но
я до сих пор помню, как едва не наступил на гнездо крупной птицы, высиживавшей
птенцов у самой тропинки, по которой я углубился в лес во время первой рекогносцировки
на месте будущего города Арзамаса-16. До сих пор жалею, что никому из нас не пришло
тогда в голову позаботиться о сохранении встреченных в лесу остатков земляных
укреплений шестисотлетней давности - оставшихся со времен татарского нашествия
на Московскую Русь.
Уважаемые американские коллеги
могут не сомневаться, что и во многих более современных чертах - скажем, организации
строжайшей охраны и мер суровой изоляции добровольных и не вполне добровольных
затворников закрытого города - между нами было и есть весьма много общего. Полагаю,
что и вам и мне немалая часть всего этого представляется в последние годы взаимной
политической и даже военной открытости - в немалой степени анахронизмом.
Конечно, мои американские бывшие "противники" - сейчас,
слава Богу, просто коллеги - хорошо знают (а кто-то может и помнить) о тревожном
ожидании сороковых годов: не грозит ли нам, тогда военным союзникам, услышать
грохот германской атомной бомбы, испытать ее мощь на себе? Ваша "миссия Алсос"
добилась впечатляющих успехов. Разыскав немецких физиков-атомщиков, интернировав
их и убедившись в несостоятельности и слабости германского атомного проекта.
Тогда, в 45-м, в подобной же "миссии" советского атомного
проекта пришлось участвовать и мне, и нам тоже достались кое-какие трофеи. Честно
скажу - весьма важные для нас в то сложное время. Достаточно вспомнить, что у
Советского Союза, разворачивавшего атомный проект с большим напряжением сил и
средств - немалая часть нашей промышленности была разрушена войной, - практически
не было разведанных месторождений урана.
Второго
мая 1945 года мы вместе с профессором Исааком Кикоиным, ныне покойным, одетые
наспех в военную форму (я носил знаки различия подполковника и, полагаю, не выглядел
бравым офицером), прилетели в Берлин в день его капитуляции, когда там еще не
утихли выстрелы. Через несколько дней нам удалось разыскать некое учреждение гитлеровского
рейха, в котором хранилась огромная картотека самых разнообразных материальных
ценностей, вывезенных Германией из оккупированных ею в годы войны стран. Там обнаружились
и сведения об уране, к сожалению, без указания мест его хранения.
В
конце концов после длительных поисков и расспросов, с помощью нескольких немецких
ученых и антифашистов, при поддержке советского военного командования мы разыскали
на территории скромного кожевенного завода бочки с окисью урана. Разумеется, весь
запас был реквизирован и отправлен в СССР. Позже Игорь Васильевич Курчатов сказал
мне, что, по его мнению, эта находка сэкономила нам примерно год работы.
В последнее время в печати широко обсуждается вопрос о
роли разведки в создании советского атомного оружия. Не вдаваясь в подробности,
которые, наверное, многим из вас известны по многочисленным публикациям, хотел
бы только отметить, что, несомненно, поступавшая разведывательная информация способствовала
ускорению наших работ. Однако в целом эта информация сыграла важную, но вспомогательную
роль, поскольку у нас существовал собственный альтернативный проект создания атомной
бомбы, успешно реализованный примерно через два года после первого испытания.
Сегодня мне окончательно видятся наивными глубокомысленные
рассуждения о "разных путях" становления и успеха наших двух проектов, о "принципиальных
различиях" в их проведении в жизнь в условиях западной демократии и советской
тоталитарной системы. Попытаюсь максимально коротко сформулировать свою точку
зрения.
Шла война не на жизнь, а на смерть с фашизмом,
в которой СССР и США были на одной стороне. И для решения грандиозной научно-технической
проблемы создания атомного оружия демократической Америке пришлось пойти на фактически
государственное планирование и управление Манхэттенским проектом, на суровейшие
ограничения свободы для его участников.
Когда несколькими
годами позже Советский Союз с его всеобъемлющей административной системой приступил
к решению аналогичной проблемы, властям, вводившим те же меры сверхсекретности
и сурового режима, пришлось пойти на некоторые уступки коллективам ученых, нуждавшихся,
как и их американские коллеги, в творческом общении и определенной интеллектуальной
свободе.
Гигантские проекты были успешно и поразительно
быстро реализованы в первую очередь потому, что их руководители и многочисленные
участники были людьми высокой квалификации и общей культуры. Без этого необходимого
условия не могла бы быть реализована ни одна самая совершенная научная идея. Истоки
этой культуры по обе стороны океана были одними и теми же - я имею в виду европейскую
научную физическую школу. Мировой фронт исследований в области атомного ядра связан
в первую очередь с именами Резерфорда, Бора и Ферми. Созданные ими научные школы
и коллективы явились интернациональной кузницей для одаренной молодежи разных
стран. В довоенные годы советские физики посещали лучшие европейские лаборатории.
Так, Петр Капица и Кирилл Синельников оказались в лаборатории Эрнеста Резерфорда,
Игорь Тамм - в институте Пауля Эренфеста, Лев Ландау - в институте Нильса Бора.
С чувством глубокой благодарности я сам вспоминаю годы, проведенные у Резерфорда.
Сознавая свою причастность к замечательным научным
и инженерным свершениям, приведшим к овладению человечеством практически неисчерпаемым
источником энергии, сегодня, в более чем зрелом возрасте, я уже не уверен, что
человечество дозрело до владения этой энергией. Я осознаю нашу причастность к
ужасной гибели людей, к чудовищным повреждениям, наносимым природе нашего дома
- Земли. Слова покаяния ничего не изменят. Дай Бог, чтобы те, кто идут после нас,
нашли пути, нашли в себе твердость духа и решимость, стремясь к лучшему, не натворить
худшего.
Текст публикуется по данному на сайте http://vivovoco.rsl.ru/VV/PAPERS/ECCE/KHAR.HTM |